«Вернуть технике достоинство»
Интервью с Михаилом Куртовым

В преддверии приезда в Нижний Новгород философа, технотеолога, медиатеоретика Михаила Куртова и открытия осенней сессии событий коллаборации PPh Антон Степин поговорил c ним о технике, Боге, поп-философии.

Михаил, я хотел бы начать с очень простого и одновременно сложного вопроса, который я всегда задаю своим студентам на первой лекции. Ты занимаешься активной проработкой интеллектуальной истории Запада и, конечно же, знаешь, что за последние пару тысяч лет была придумана не одна сотня определений философии. И проблема здесь не в том, что их много, а в том, что все они верные. Каково твое верное определение?

На этот вопрос я бы дал три ответа, которые хороши для разных ситуаций. Первое определение — содержательное, оно годится тогда, когда нужно понять, чем является занятие философией или хотя бы на что оно похоже; и оно же импрессионистическое: это то, какое впечатление лично на меня производит это занятие. Вот оно: философия — это путешествие, война и дружба. Во-первых, путешествовать — это не только про то, как перемещаться по далёким неизведанным территориям (хотя, занимаясь философией, то и дело обнаруживаешь себя там, где не ожидал себя обнаружить), но и про то, как перемещаться, стоя на месте, и стоять на месте, постоянно перемещаясь. Ведь только в путешествии становится понятно, что мы берём с собой, а что оставляем, когда попадаем в незнакомые места, и что вне нас отлично от того, что мы знали, а что совпадает с ним. Собственно, эта диалектика движения и покоя и была началом философии как исторической формы знания. С другой стороны, философия — это также путешествие, которое осуществляет небольшая средиземноморская территория (со всеми её географическими, общественно-политическими и культурными диспозициями) в историческом времени и в земном пространстве и за его пределами. Во-вторых — что касается войны: ясно, что ничто так не разделяет людей, как их «философии» (здесь в смысле более близком к «мировоззрению»), то есть именно война даёт понимание того, чем мы являемся по отношению к другому. Но — в-третьих, — в отличие от других войн, войны между философами всегда покоятся на дружбе («любовь к мудрости» — это именно «дружба», philia). Философы никогда не могут по-настоящему поссориться — иначе они перестают быть философами и превращаются в политиков или жрецов. Эти три слова — путешествие, война (или раздор) и дружба — часто становились предметом размышления философов и метафорой их занятия. Поэтому именно это определение я обычно предлагаю своим студентам в начале общего лекционного курса.

Второе определение философии — функциональное. Оно необходимо в ситуации, когда требуется разъяснить, зачем философия нужна сегодня. Оно таково: философия — это слова, которые заполняют тектонические разломы, образующиеся между другими формами знания и/или говорения (повседневного, научного, религиозного). Только такой взгляд может объяснить персистирование философии сегодня, когда её похоронили уже не только учёные, но и сами философы. Разумеется, схожую функцию выполняет и поэзия. Однако задача поэзии скорее в том, чтобы нащупать точную линию разлома, тогда как философия стремится определить его конструкцию, архитектонику. В геологии есть подробная классификация разломов — примерно этим и занимается философия после того, как небо было спущено на землю, по выражению Фейербаха. Пока существуют подобные разломы или трещины, философия будет актуальна.

Наконец, третье определение связано с моим проектом, который я называю технотеологическим, оно нацелено как раз на схватывание текущей ситуации (в том числе той ситуации, в которой от нас хотят услышать какое-то содержательное или функциональное определение философии). Это критическое и негативное по отношению к философии определение. Дело в том, что любовь к мудрости далась нам за счёт пренебрежения вещами, низведения их к «теням», их обесценивания. В этом смысле философия есть страх вещей, презрение к вещам. Историческая победа сократиков над софистами и представителями Ионийской школы — многие из которых были, как мы бы сейчас сказали, «технарями»: медиками и ремесленниками, — обусловило аристократический примат «головы» над ручным трудом в широком смысле, или примат «что» над «как», структуры над операцией, как это называл Симондон. Я хочу показать, что именно это первичное разделение, конституировавшее философию, в итоге привело её к кризису. Свою задачу технотеология видит в том, чтобы, вернув технике в широком смысле её достоинство, заново провести границу между техническим и религиозным, то есть тем, что предшествовало возникновению философии и всегда остаётся за её спиной.

То есть твой проект держится той же интенции, что и феноменология сто лет назад? Здесь можно поиграть со знаменитым призывом «zur Sache selbst!», немного перефразировав его: «назад к технике!».

Нет, мой проект (который принадлежит более общей тенденции) в некотором роде противоположен феноменологическому. Возможно, о вещах — res — начинают говорить тогда, когда возникает нехватка реальности, realitas. То есть подобный запрос на реальность, видимо, был и сто лет назад. Но феноменология исследует явленность вещи, а технотеология — её сделанность, каковость. Лозунг «назад к вещам» был реакцией той же созерцательной, метафизической традиции на столкновение с эмпирической психологией. И он абсолютно неадекватен сегодняшнему, пост-антропологическому пониманию вещей, на что неоднократно указывалось (например, Латуром). Кто-то, помнится, назвал феноменологию «смелой авантюрой центральной нервной системы». Тогда сегодня необходима авантюра вынесенной центральной нервной системы. И эта необходимость и смещает фокус внимания со чтойности вещей на их каковость.

Можно ли считать призыв «назад к технике» определяющим для технотеологии? Я полагаю, что некий возврат к дофилософскому техническому в любом случае произойдёт, с теми или иными потерями и приобретениями (и он уже происходит). Труднее и важнее всего помыслить даже не освобождение техники от человека, а освобождение человека от предрассудка, что техническое и религиозное существуют раздельно.

А на чем строится исходный тезис о их нераздельности? Ведь, действительно, помыслить Бога в виде ржавой машины довольно сложно. Или речь идет о знаменитой средневековой формуле: «технология – служанка теологии»? Может быть, даже в стиле метафоры Дессауэра о технике как встрече с Богом.

Этот тезис — о единстве религиозного и технического — строится в первую очередь на данных антропологии. Религия и техника — два одинаково фундаментальных антропологических феномена. Только про первую это было известно уже в самом начале развития культурной антропологии — Тайлор, Леви-Брюль, Фрэзер и другие классики потому исследуют эволюцию магического и религиозного сознания, что оно обнаруживается во всех эпохах и всех странах. А про технику это стало понятно чуть позднее (хотя так называемые диффузионисты фактически и занимались её исследованием, правда, не используя термин «техника»; ну и марксистская традиция, конечно, привилегировала эту линию). Пожалуй, первым, кто придал технике максимально расширительное значение, был Андре Леруа-Гуран; техникой у него становится всё: еда, жильё, охота, оружие, одежда, освещение, добыча ископаемых и т. д., причём речь идёт как о вещах, так и об операциях с ними. Иными словами, люди всегда не только во что-то верили, что-то обожествляли и чему-то поклонялись, но и имели дело с вещами, с обустройством своей жизни посредством вещей, с её технизацией. Собственно, именно исследования Леруа-Гурана подтолкнули Симондона к формулировке этой мета-антропологической гипотезы в третьей главе «О способе существования технических объектов»: религиозное и техническое равноисходны и относятся друг к другу как части гештальта, то есть как фон и фигура соответственно. Между ними нет какой-то войны или несоизмеримости, есть только драматический процесс открытия их единства, который мы наблюдаем начиная с эпохи Просвещения. Но что важно, гипотеза Симондона именно мета-антропологическая, то есть по сути философская: религия и техника — это не просто какие-то человеческие действия или артефакты, это сама эволюция сознания — то, что философы называют субъективацией и объективацией. Религиозное — это процесс становления субъекта субъектом, а техническое — процесс становления объекта объектом. Религия и техника — это, если угодно, всего-навсего предельные имена, которыми мы сегодня схватываем эти процессы (хотя я придерживаюсь не чисто номиналистической их трактовки, а скорее концептуалистической: это и имена, и понятия, способы мысли). Может быть, когда-нибудь мы будем называть их иначе — поскольку Симондон в одном месте очень любопытно замечает, что религиозная и техническая фаза, однажды выйдя из магического сверх-единства (в котором субъективное и объективное ещё были не расчленены), могут однажды начать сходиться снова.
В известном смысле труд Симондона был первым собственно технотеологическим трудом: до него никто эту мысль не выражал с такой ясностью. Но ретроспективно мы можем говорить о множестве технотеологических интуиций, которые предшествовали этому труду или вторили ему, не будучи связанными с ним прямо (сюда можно отнести таких разных авторов, как, например, Хайдеггер, Станислав Лем или Дессауэр, которого ты упомянул). То, что я называю технотеологией, есть попытка мыслить, помня о том, что нет никакой техники без соответствующей религии, и наоборот. И это и есть то, что я назвал наиболее трудным: мы всегда видим фигуру и не замечаем фон, при этом религия сама может становиться фигурой на фоне техники, заслонять технику. Это тоже очень любопытный момент: почему человек (который есть не что иное, как единство этих двух фаз) сперва открыл религию и только затем технику — хотя они всегда существовали одновременно? Мы можем вообразить альтернативный мир, в котором человек в ходе эволюции сперва сознательно развивает технику, а потом уже открывает религию. И я думаю, что это тот мир, в который мы вступаем сегодня, — когда религия открыта, разобрана и формально отброшена, а техника ещё только собирается, расширяется, обнаруживается (если раньше всё было пронизано религией, то сегодня всё становится техникой — в прямом и в переносном смысле).

Я придаю такое значение критике философии с точки зрения технотеологии, потому что философия в симондоновской схеме возникает позднее — как вторичная медиация религиозной и технических фаз (первичной является эстетическая мысль). Но именно это и даёт надежду на то, что мы сможем, исследовав эти фазы, пересобрать философию — не просто «деконструировать» её (философия — это всего лишь онто-теология), не просто гальванизировать её какой-нибудь ветхой апорией (подобно спекулятивному реализму) или переподчинить другим формам знания (философия — служанка технотеологии), а понять, как можно снова связать эти фазы после их грядущей конвергенции и редивергенции.

Ты пытаешься помыслить технику со стороны технического, занимаясь эволюцией кода… Мне сразу вспоминается серия «Футурамы», в которой репрезентирована робоэволюция, но мой вопрос не об этом. Меня интересует будущее. Каков твой прогноз в развитии технического? Ждет ли нас специфический аттрактор или нечто подобное технологической сингулярности? И каким представляется тебе в технотеологической оптике место человека, его телесности в горизонте техники будущего? Это вариант Чаппи?

Это отдельная большая тема. Вкратце, я думаю, что да, исходя из тех предпосылок, которые я изложил, — возможно, не чисто эмпирических, но и метафизических, — следует ожидать чего-то подобного. Другое дело, что в изложенной перспективе популярные подходы к этой проблеме оказываются неадекватными. Так, теория технологической сингулярности слишком «технократическая», она не учитывает всех религиозных в широком смысле сопряжений подобной трансформации. А, скажем, параллельная ей христианская доктрина, тоже обещающая переход в некое постчеловеческое состояние, слишком «теологична», она склонна демонизировать или уничижать технику (по незнанию или от характерной для теологов гордыни), не видя, что события, изложенные в Новом завете, можно прочитать и как некий технический manual. Христианских богословов, насколько я смог выяснить, никогда не интересовало, что делал Иисус, будучи плотником (а на самом деле его профессия по-гречески называется tecton: это весьма широко понятая техническая деятельность). Это очень странно, ведь крайне интересно же, что за двери или стены делал сам живой Бог, как он их делал и каким образом это могло отразиться на его учении.

Я говорю сейчас о теории сингулярности и о христианстве, потому что нужно понимать, что эта история, она чисто западная. Это западный мир в неё втянут, а условный Восток может ничего и не заметить — для него колесо сансары будет поворачиваться, а мир будет пребывать в его таковости. На Востоке отношение между техникой и религией иное: они никогда не противопоставлялись, там не было Просвещения и научно-технического прогресса в нашем смысле (именно по этой причине мы можем использовать восточные учения как чистые техники). Но любопытно, что Запад и Восток в этом смысле друг друга дополняют — как буддийская таковость дополняет каковость, то есть техническую мысль об операции, родившуюся в Античности и развившуюся в христианском мире. Главным фактором в этой эволюции сегодня являются, конечно же, компьютерные технологии, которые используются по всей планете, независимо от языка, вероисповедания и общественно-политического устройства. Поэтому для меня было так важно исследовать эволюцию абстракций в программировании — также продукт чисто западного мышления. Я убеждён, что если мы хотим представить себе, каким будет мир после условной сингулярности, нам нужно смотреть в первую очередь на то, что происходит сегодня в коде, — происходящее там функционально эквивалентно тому, что происходило в процессе развития философского знания.

Твой приезд в Нижний Новгород организуется проектом PPh. Солидарен ли ты с устремлениями этой коллаборации? Читал ли ты манифест PPh?

Да, я знаком с вашим поп-философским манифестом. Я бы говорил о нём отдельно как о высказывании и как об акте высказывания. Как высказывание он не может не быть близок всякому, кто имеет опыт медленного чтения философских текстов и опыт соприкосновения с околофилософскими кругами. Действительно, нужно постоянно производить скандал в этом святом семействе — например, вводя популярную культуру в условно элитарную или показывая, как вы это пытаетесь сделать, что философия всегда и была поп-философией. Как там хорошо сказано, «Фома Аквинский без ожирения» и «Делёз, не прыгавший из окна» нам не нужны. И этот жест тем более уместен в том смысле, который поздний Делёз вкладывал в термин «поп-философия».

Однако как акт высказывания манифест производит другое впечатление: подобное высказывание могло родиться только там, где институты философского знания неразвиты. Только в России, где философское усилие совершенно не валоризовано, приходится изобретать ту идеально унылую академию или ту идеально идиотическую публику (я думаю, что там и там на самом деле всё ещё хуже, чем вы описываете), которым можно было бы противопоставить что-то живое и сложное. Я говорю не о том, что вы бунтуете против трупа или призрака, я говорю о том, что в идеале следовало бы вообще не замечать этих видимых противоречий или, по крайней мере, поступать так, как если бы они были всего лишь одним из отвлекающих факторов (хотя в вашем случае эти противоречия, понятно, играют роль стимулятора).

Как писал Лейбниц в письме Шуленбургу в 1698 году: «Нет среди наших молодых людей подающих особые надежды: жатвы много — работников мало. И так как математические науки щедро питают возделывателей своих, большинство даже бы объявило, что хочет учиться, делая это ради куска хлеба. Но все больше эти занятия у наших [молодых] людей остаются бесплодными. Думаю, что теперь большинство гонится за пустым, либо за внешним блеском, и им этого достаточно. От настоящей же работы, целью которой является мастерство и доведение до совершенства, отворачиваются». Это может читаться как пошлая, правда, всегда актуальная дидактика: молодёжь не та, её интересуют только деньги, трудиться она не хочет. Но если посмотреть в контексте (а это эпоха, когда ни академии, ни поп-культуры в современном значении ещё не существовало), то Лейбниц хочет сказать: друг Шуленбург, я ничего не понимаю, у меня тут столько интересного происходит, я изобрёл двоичную систему счисления, чтобы эта молодёжь могла через триста лет прочитать эту цитату на экранах своих лэптопов, а чем они занимаются, на что тратят время? Вот это действительно важно — не отвлекаться на ерунду, которой является и академия, и, по большому счёту, поп-культура. Тогда философия действительно сможет получить шанс стать популярной (в третьем смысле).

Спасибо, Михаил. Конечно, мы не затронули множество интересных тем, о которых, я надеюсь, мы поговорим на мероприятиях в Нижнем Новгороде.

Спасибо за хорошие вопросы.

Беседовал Антон Степин
Фото из личного архива Михаила Куртова

Читайте также: Поп-философы: «Для нас авторитеты — это джедаи, Уолт Дисней, Иисус, Будда, Аллах и Мет Гроунинг»;

«Музей населения»: воскрешение отцов как художественный проект