«Мой дом в моей голове». Интервью с израильским стрит-арт художником Игорем Клоном


Беседовала Анна Козонина

Пару дней назад на первом каменном доме по улице Гончарова появился рисунок во всю стену: ворон, а над ним — лиса. Внизу подпись — «Клон». Мало кто в Нижнем знает, что этот «Клон» — израильский стрит-арт художник украинского происхождения, известный сегодня во всем мире. За неделю, проведенную в нашем городе, Игорь Клон сделал несколько работ, каждая из которых — прямая реакция на окружающую среду. А еще в рамках фестиваля «Новый город: Древний» в «Толке» сейчас проходит выставка его видео-инсталляций. В интернете можно найти сотни работ художника — рисунков на стенах и бумаге, фотографий, анимаций, и всего два-три интервью на английском языке. После долгих уговоров Игорь все же согласился дать единственное интервью «Культуре в городе» — о персонажах-аутсайдерах, короткой памяти и внутренней близости Нижнего и Тель-Авива.

«Что значит Klone? Все мы клоны, с рождения наученные делать одни и те же вещи, все мы часть системы и подчиняемся ее правилам, и все же каждый пытается найти в себе что-то особенное, как-то выделиться. Поэтому я изменил одну букву в аутентичном слове (clone), показывая этим, что я такой же, но при этом отличаюсь» (из интервью fatcap.com).

В беседе также принимали участие художник и организатор фестиваля «Новый город: Древний» Артем Филатов и краевед Олеся Филатова.

Вы родились на Украине и в детстве переехали в Израиль. Сколько вам тогда было лет?

Одиннадцать.

Какие детские воспоминания связаны именно с Украиной?

Что-то особенное? Не знаю, много всего. Одним словом — это был Советский Союз.

В то время вы видели какие-то работы на улицах? Рисунки или тэги?

Во дворах было написано «ЦОЙ ЖИВ» и всякое такое. Я уехал в 94-м году, ни о каком стрит-арте тогда речи еще не шло. Даже с граффити в России все еще только начиналось.

Насколько я знаю, когда вы переехали в Израиль, там ситуация была примерно такая же. Как случилось, что вы начали заниматься граффити, если не было среды, к этому располагающей?

Я начал после того, как увидел граффити где-то по телевизору. Было интересно, что это вообще такое. Просто пошел с другом на улицу и попробовал, друг за этот раз решил, что ему хватило, а я продолжил. Мне было 16 лет. Это было похоже на захват территории: когда ты приезжаешь в новое место, граффити — это способ приобщиться к нему, сделать это место своим. Ты начинаешь узнавать улицы именно потому, что там твои рисунки. Чувствуешь себя, как мэр города! Еще до того, как люди начинают узнавать твой стиль, ты рисуешь на улицах просто для себя.

В то время у вас были единомышленники?

Были. В Израиле интересно то, что большинство андеграундных движений привезли выходцы из СССР. Все панки и много других движений — это были люди, приехавшие из Союза. До сих пор их очень много. Это именно мое поколение.

А своя субкультура там не развивалась?

Развивалась, но ее было мало. Вообще, Израиль построен на том, что люди приезжали и привозили с собой культуру.

А было какое-то сообщество граффитчиков или стрит-арт художников в то время? Оно как-то формировалось?

Нет, когда я начинал рисовать, я делал только граффити. Были какие-то команды, но в то время по всей стране нас было, может быть, человек десять. Иногда мы собирались вместе пообщаться, но это было не так просто, потому что интернет был не очень развит. С развитием коммуникаций началось какое-то общение. Сообщество начало расти лет 8-9 назад.

За счет чего, помимо развития коммуникаций?

Мне кажется, это примерно тот момент, когда стрит-арт начал расти и за границей, в районе 2004. Вышли первые книги на эту тему, стрит-арт стал популярным, и очень много граффитчиков начали понимать, что можно делать что-то другое, что-то более открытое для широкой публики. Граффити — это вообще очень замкнутое общество. Это для себя и для людей, которые понимают граффити. Был момент, когда граффитчики начинали экспериментировать, понимать, что если ты нарисуешь что-то другое или как-то упростишь тэг или кусок граффити и сделаешь из этого что-то, с чем люди смогут себя соотнести, тогда ты как бы выходишь к людям и перестаешь относиться только к этому замкнутому кругу, клубу.

У вас есть какое-то художественное образование?

Нет.

Я видела в одном из интервью, что вы где-то преподаете.

Нет, я делаю иногда мастер-классы, но редко. Вообще, я этим не занимаюсь.

kloneyourself_1 kloneyourself.com

Один из главных персонажей ваших рисунков — это некий получеловек-полузверь, и вообще, вашим героям свойственно сочетание антропоморфных и зооморфных характеристик. Расскажите о них поподробнее?

Все началось с того, что я начал «смешивать» людей и зверей в попытке найти следующий эволюционный шаг. Это было связано с тем, как и что мы потребляем, с понятием консьюмеризма. Люди все время хотят больше, чем им нужно для минимального выживания, а звери убивают только по нужде, едят и до следующего раза никого не трогают. Соединение человека со зверем — это следующий шаг, когда не будет выбора. Это должно случиться в какой-то момент: либо люди вымрут, либо начнут понимать, что нужно более умеренно и бережно относиться к природе и окружающему миру, а не набирать себе добра.

Получается, в этих героях животное начало носит позитивную коннотацию, как нечто, что напоминает человеку об усмирении его непомерного голода, жажды наживы?

Да, сейчас у меня появился более специфический набор людей и зверей. Это компания таких underdogs (аутсайдеров — прим.ред.): черный кот, ворон, лиса… Эти звери менее любимы, в западной культуре к ним по большей части относятся негативно. Они какие-то хитрые или злые, приносят несчастья. А в других культурах эти животные часто защищают и людей, и зверей. Большинство из них такие shapeshifters (оборотни — прим.ред.) – они меняют облик, превращаются из зверя в человека. Просто я чувствую с ними сопричастность. Обычно я пытаюсь обратиться к какой-то альтернативной мифологии. Например, лиса в японской мифологии меняет форму, облик, она очень умная, живет сотни лет, лиса — ведьма. Ворона в другой мифологии защищает животных и превращается из птицы в человека, можно вспомнить даже Кота Бегемота, который обладает человеческими чертами, правда, он не самый позитивный персонаж.

А какой для вас смысл в том, чтобы показывать их в новом свете?

Как я уже сказал, я ассоциирую себя с ними. Часто я представляю, что лиса — это мой автопортрет. А то, как я живу и работаю — это тот же оборотень: я часто работаю на нескольких уровнях одновременно, делаю анимацию, рисую и на улице, и в студии, и в галерее — я не останавливаюсь на одном. В конце концов, все художники, наверно, в любых работах делают свои автопортреты.

Я только что видела вашу работу, которая была сделана в рамках фестиваля «Новый город: Древний» на улице Гончарова. Там как раз нарисованы ворон и лиса. Мне вспомнилась басня Крылова, она имеет какое-то отношение к вашей работе?

Да, это она и есть, только наоборот. Лиса закрыта в доме, а ворона хочет свой сыр обратно (смеется).

klone_3 Первый каменный дом в Ленинском районе. Улица Гончарова, 8

Как пришла идея создать такую работу?

Это связано с обликом самого дома, потому что там есть архитектурные элементы, которые мне хотелось как-то учесть в своей работе. Когда я рисую на домах, где на фасаде есть что-то особенное, а не просто чистая стена, я люблю вписывать эти элементы в свой рисунок, и, может быть, для человека, который увидит работу, станет по-новому видим и сам облик здания. Идея была просто перевернуть сюжет и смысл басни. В Европе существует сказка, на которой басня основана, и в сказке у этой истории есть продолжение. Там лису убивают, ее постигает возмездие, а ворона в конце концов побеждает. Правда, этого, конечно, не рассказывают детям (смеется). Здесь важен переворот ролей: ворона представляет обделенных, тех, у кого что-то забрали, а лиса — она где-то там наверху, за каменной стеной, и ее не достать. Такая иерархия. За этим может стоять много разных интерпретаций. И текст: «Лис нет, вор он» или «ворон». Такая языковая игра.

Вы довольно часто используете в своих работах тексты на русском языке. Что это значит для вас?

Это язык, на котором я рос.

А какое вообще значение имеет в вашей жизни и творчестве русская или украинская культура?

Истории, которые как-то внедряются в мои работы, все эти лисы и вороны — из детства. Русский язык для меня всегда ассоциируется с тем, откуда я. Я не считаю, что у меня есть какой-то один язык, которым я владею на 100% или просто достаточно, так как у меня часто смешиваются русский, иврит и английский. Когда я думаю о чем-то, могу перескакивать с одного языка на другой. Русский — это фиксация на одном направлении, связь с корнями.

А у вас есть какое-то ощущение того, где ваш дом?

Кроме физического?

Ну, кроме квартиры или конкретного дома, в котором вы живете.

Я не думаю, что это какое-то одно место. Мой дом в моей голове.

Вы рисуете во многих разных городах и странах, и когда оказываетесь в новом месте, изучаете ли вы контекст, прежде чем взяться за работу? Отличается ли рисунок в Нижнем Новгороде от того, что вы делаете, скажем, в Германии?

Очень часто — да. Когда я рисовал в центральной Германии, получился более монументальный рисунок: рабочий класс и все такое. Когда рисовал в Берлине, это была скорее международная тема, Берлин — это уже не совсем Германия. Если у меня есть время, я стараюсь разработать и продумать тему локального контекста. Либо работа может быть просто реакцией на место: я часто не работаю с эскизами или эскиз делается очень быстро — за день до работы. Мне становится скучно, если эскиз залеживается на неделю или две.

То есть это просто какой-то импульс, который вы получаете от самой местности, и от него рождается работа…

Да. Например, сегодня я шел по Нижнему и увидел сгоревший дом. Я на нем нарисовал что-то, похожее на призрак — может быть, там погибли люди, может, нет, может, это призрак самого дома. В любом случае, это реакция на месте в тот же момент.

klone_murals_legal kloneyourself.com

А как вы выбираете поверхности?

То, что я вижу, должно быть интересно. Очень часто это старые поверхности, где можно рассмотреть текстуры. Есть еще один важный фактор: большинство людей, которые увидят эту работу — это не те, кто пройдут рядом с ней. Сейчас у работ есть несколько уровней существования — не только на улице, но и в качестве фотографии в интернете или в книге, а это уже соврем другая история.

То есть вы пытаетесь учесть все возможные варианты ее существования?

Да, мне интересно, как я бы увидел работу на фото или если бы прошел мимо и обернулся посмотреть. Очень часто мои работы размером примерно в человеческий рост, не намного выше, хотя рисунок на улице Гончарова к таковым не относится.

klone_collaborartions1 kloneyourself.com

А вы видели какие-то другие работы, которые есть в Нижнем Новгороде? Какие у вас впечатления?

Я видел много. Мне нравится идея реакции на деревянные дома, попытка дать им новую жизнь с помощью стрит-арта. Я предпочитаю это, чем рисунки на белых стенах или, что очень часто происходит за границей, когда закрашивают старые рисунки и делают новые. Тут есть что-то более оригинальное.

Артем Филатов: Когда говорят «стрит-арт Тель-Авива», подразумевают характерный стиль, определенное количество художников и их специфический взгляд на вещи. Как появилась эта сцена и как произошел этот слом или, наоборот, развитие, когда художники почувствовали возможность говорить на другом языке внутри помещений?

Это случилось довольно быстро. Когда я и несколько моих друзей начали рисовать каких-то персонажей часто, нас просто стали замечать, узнавать и приглашать участвовать в выставках. Такие коллективные выставки более в духе contemporary art, и вплоть до последних нескольких лет у нас не было стрит-арт сцены — мы просто внедрились в мир искусства, коллекций, выставок, музеев. Нам это казалось довольно естественным: не было какой-то границы, что вот это стрит-арт, а это нет.

kloneyourself kloneyourself.com

А.Ф.: Очень часто ведутся дискуссии между разными художниками о том, что когда уличный художник уходит в галереи, это уже не то.

Мы не ушли в галереи, мы просто и там, и там. Мне кажется, когда начинаешь делать выставки в галерее, ты вдруг обнаруживаешь, что занимаешься всей историей работы в галерее: как это вообще показывать, почему и зачем. Потом начинаешь задавать себе те же самые вопросы на улице и в итоге рисуешь меньше, потому что больше рефлексируешь. Это становится менее импульсивным действием, более продуманным, что мне кажется довольно интересным. Это взросление: к той же улице отношение становится более серьезным. Я не вижу причины просто так вешать картины в галерее, я стараюсь делать что-то особенное. Я не вижу нужды просто представлять свои работы, потому что я делал это столько лет на улице. Если я делаю выставку, это должен быть настоящий experience, чтобы люди что-то пережили и поняли, что это стоит их времени. Это важно и для меня как для зрителя.

А.Ф.: Расскажи про анимацию, как ты пришел к ней и почему сейчас тебя это все больше затягивает?

Мне просто было интересно, как мои рисунки могут двигаться.

А.Ф.: Но это не обычная анимация, это синтез практики на улице и практики в мастерской.

Да, началось все с того, что я рисовал на улицах какие-то элементы своих персонажей. Потом люди подходили к ним и вставали так, что их тело становилось недостающей частью рисунка. Я их фотографировал, а иногда и себя. Смысл этих работ в том, что рисунок продолжает меня, а я — его. Но стоит мне отойти от рисунка, остаются только какие-то части, картинка не складывается. Анимация началась с того, что я нарисовал эти элементы в студии и начал экспериментировать с тем, как продолжить этот рисунок и как он может двигаться. Оказалось, что я трудоголик, я могу рисовать очень много, а хранить мне не нужно ничего, кроме файлов. Все закрашивается прямо на стене, так что моя студия — это просто тысячи слоев краски, потому что в анимации очень много фреймов. У этих фильмов нет сценариев, я просто начинаю и как-то продолжаю. Я знаю только, что конец часто будет таким же, как и начало, потому что они работаю как loop (петля — прим.ред.). Мне интересен эффект, который производят файлы .gif. Они коротки, но при этом очень эффективны. Это связано с тем, как работает наша память. Когда я читаю книгу, часто забываю, что было несколько страниц назад — думаю, я не один такой. В анимации память работает довольно-таки коротко: мы помним только примерно 15 предыдущих секунд. Можно делать анимацию на 15-20-30 секунд и зацикливать — тогда человек просмотрит ее много раз. И при повторном просмотре всегда будет видеть в ней что-то новое. Пока что я просто собираю такие «части лего», потому что в конце концов я бы хотел собрать из них большой фильм. Сейчас накапливаю архив.

Олеся Филатова: А есть неопубликованные работы, которые ты сознательно не показываешь?

Нет, это не важно, публиковать или нет, потому что память у нас и вправду не такая хорошая, все равно забудут (смеется). Я это частично проверяю с помощью интернета. Интересно, когда выставишь что-то в инстаграм, а потом выкладываешь то же самое через месяц, и люди пишут: вау, это что-то новое. Но это то же самое, просто они не помнят! Такой большой поток информации, что большинство из нас даже не пытается запомнить.

Когда вы приедете к нам снова с той же самой выставкой?

Хахаха! Да, просто интересно, что мы запоминаем, что забываем, что думаем, что помним.

А помимо работы с памятью, какие еще темы вы пытаетесь исследовать в искусстве?

Все связано с памятью, местом и временем. Если я делаю работу на улице или в галерее, то это связано с местом и с временем, в которое я это делаю, потому что даже выставки я стараюсь не готовить. Я не знаю, как она будет выглядеть, пока не начну ее устанавливать. У меня нет макета. Даже сейчас была выставка в Нью-Йорке, на которой я работал в течение шести месяцев, но знал, как все будет выглядеть, только там, за день до открытия. В конце концов, все выглядело как непосредственная реакция на само место. Когда я впервые его увидел, я не смог среагировать, спланировать что-то. Мне пришлось провести там неделю ночами.

А сколько времени вы провели в Нижнем?

Неделю.

И что видели за это время?

Много деревянных домов! (смеется)

Может, что-то еще?

Мне здесь все интересно, потому что люди говорят на языке, который я понимаю. Эти 20 лет разницы строят какую-то другую ментальность, и мне просто интересно смотреть на то, как люди ведут себя. Как это получилось здесь по сравнению с тем, как я рос в Израиле, как русскоязычное население выглядит там. Это одна шестая населения, но это другие люди.

klone_the-trial_70x70cm_mixed-media-collage_2012 kloneyourself.com

(пауза, праздные беседы про татуировки и Транссибирские прогулки)

А.Ф.: Меня никогда не покидало ощущение, что уличное искусство в Тель-Авиве и в Нижнем Новгороде очень похоже.

Может быть. Мне кажется, оно похоже, потому что есть ощущение чего-то некоммерческого. То, что я видел здесь — это просто люди рисуют для своего города. И в Тель-Авиве это тоже в большинстве своем так. Люди просто любят свой город и любят рисовать.

Разве в других городах со стрит-артом иначе дела обстоят? Больше коммерции?

Это ощущается в больших городах, где есть стрит-арт сцена, например, в Лондоне, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе. Рисуют, можно сказать, рекламу своих работ: нечто масштабное, чтобы людей заманить на свою выставку. Связь ощущается прямая. Мне кажется, в Тель-Авиве очень долго не было вообще никакой коммерческой истории, связанной со стрит-артом. Люди рисуют просто так.

А вы сами рисуете на заказ?

Да, но это больше не на улице. Сейчас я сделал фасад театра в Тель-Авиве и только что закончил работу при входе в новый рынок. Это был такой компромисс: тоже в моем стиле, но немного в более добром направлении. Я никогда не сотрудничаю с какими-то крупными фирмами, хотя мне много раз предлагали. Coca Cola, например. Просто я не стою за этим, это не мое.

После разговора с Игорем я спросила Артема, почему из-за границы пригласили именно Клона.

А.Ф.: Израиль — это хоть и Ближний Восток, но уже восточная культура, а мы все-таки ближе к Европе, по крайней мере, Нижний Новгород. Мой выбор основан на опыте изучения уличного искусства в разных странах, на разных континентах, и если бы была возможность, я бы пригласил много разных художников из Тель-Авива, потому что у них есть что-то, что очень близко нижегородским художникам. Есть какая-то непростая простота в их изображениях, а еще они мыслят похожими реалиями. Люди относятся к городу как к живому организму. Мне довелось быть в Тель-Авиве и встретиться с представителями местной стрит-арт сцены. Их отличает духовная близость совершенно разных художников. Мне кажется, это характерно и для Нижнего.

У нас, по-моему, складывается полноценное сообщество, которое уже заметно со стороны именно как сообщество.

Сообщество закрепляется СМИ, благодаря кураторам и тому, что вообще произносится фраза «нижегородский стрит-арт». То же самое с Тель-Авивом. Люди нечасто встречаются, могут не совпадать по времени, но у них есть какая-то дистанционная связь.

Читайте также: «Красота увядания. Интервью с художником Владимиром Чернышёвым»;

«Что такое хорошо и что такое плохо». Интервью с командой «ТОЙ».