«Музыка оказывается сильнее текста».
Интервью с Александром Левиным

Александр Левин объединяет в своей деятельности самые различные, иногда довольно неожиданные для читателя и слушателя контексты. Он автор четырех поэтических книг и пяти музыкальных альбомов. Первые находят отклик у критиков и поэтов, вторые делают почти невозможное – примиряют авторскую песню и реалии современного литпроцесса. «Самоучитель работы на компьютере» Александра Левина приобрел едва ли не культовый статус и переиздается с завидной регулярностью многотысячными тиражами. А его персональный сайт, появившийся в 1997 году, стал одной из первых подобных площадок в русском интернете. Мы поговорили с Александром Левиным о том, как музыка влияет на поэтический текст, что изменилось в нашей жизни с приходом Сети и кто такой хомо-сцапиенс.

Ваша поэзия во многом построена на выявлении скрытых возможностей языка, на трансформации и игре слов. Откуда интерес именно к такой работе с языком и словом?

Это, наверно, с детства еще. У нас с мамой был такой детский язык, в котором использовались всякие видоизмененные слова, и я это все запомнил и активно использовал. Потом мне попался томик Чуковского «От двух до пяти», в котором тоже детский язык, и на этом примере было видно, что язык — очень гибкая вещь: можно и так говорить, а можно и этак; и при этом замечаешь, что появляются дополнительные смыслы. Ребенок пытается что-то сказать, используя стандартные, известные ему формы языка, а получается у него нечто иное. При этом понятно и что хотел сказать, и что вышло, и почему оно так вышло…

Но сначала все это жило в обычном домашнем общении, с детьми, но не в стихах. А потом как-то прорвалось. Когда написались первые тексты со всей этой словесной игрой, друзья-поэты заинтересовались. А если чувствуешь реакцию людей, начинаешь увереннее идти в этом направлении. Володя Строчков двигался параллельным курсом, правда, экспериментировал немного в других языковых областях и ставил иные поэтические и языковые задачи, но много было и общего. И это совместное движение тоже определенным образом воодушевляло.

Для меня было увлекательно находить новые смыслы, значения, повороты и разветвления. Интересно, когда одно слово, словосочетание, фраза, которые по инерции трактуются определенным образом, ты трактуешь иначе, и при этом могут существовать оба смысла одновременно; что можно и так прочесть, и этак, и, соответственно, развивать текст в этом направлении или даже в обоих. Не говоря уж о том, что неожиданные смыслы делают текст многослойным, добавляя порой весьма неожиданные ассоциации и меняя эмоциональную реакцию.

Вы упомянули, что ваша поэзия частично растет из детства. Как я понимаю, ваши стихи любят и читают дети, при том, что их вряд ли можно назвать детскими. С чем связано ваше обращение к «инфантильной» оптике?

Оно связаны во многом с тем, что словесная игра и словесные нелепицы часто ассоциируются именно с детским способом выражения и детским способом восприятия. При этом, как вы справедливо заметили, это не детские стихи. В них элементы детскости используются и во вполне «взрослых» целях.

Илья Кукулин пишет, что ваши стихи «лучше вначале слушать, чем читать». Для вас есть принципиальная разница между речью устной и речью, которая записана на бумаге? И есть ли у вас между этими формами бытования текста какая-то иерархия?

Порой авторское чтение помогает читателю/слушателю лучше понять стилистику, интонацию малознакомого автора – дает некий «голосовой ключ» к пониманию. Этот термин – «голосовой ключ» – я в свое время придумал применительно к своему восприятию стихов Всеволода Некрасова. Я смог более или менее адекватно воспринимать их именно после того, как послушал автора живьем. Конечно, не каждому читателю требуется такой ключик, иные сходу все слышат и понимают. Ну, и не каждый автор способен такой ключик предоставить…

Насчет иерархии. Я бы сказал, что для меня существует три уровня восприятия: написанный текст, текст, который читается вслух, и текст, который поется. Можно сказать, что это три совсем разные сущности. Когда я на свои стихи стал писать музыку, выяснилось, насколько музыка меняет восприятие. В принципе, музыка оказывается сильнее текста (особенно музыка яркая, мелодичная – не банальное «бубнение» под три аккорда). Вот существовала у меня в голове некая своя иерархия текстов: какие стихи кажутся мне более удачными, какие менее. А напишешь песню, и вдруг понимаешь, что вещь из середины списка переехала на первые места, потому что получившаяся мелодия очень здорово работает в комплекте с текстом, возникает, так сказать, кумулятивный эффект. Поэтому это в принципе неразрывные вещи.

Также и чтение вслух – это тоже особый тип существования произведения: добавляется голос, интонация, темп, ритм, то, что называется актерством или способом произнесения. Это отдельный очень сильный эмоциональный, да и содержательный компонент.

Что касается того, как лучше – слушать, читать или слушать в виде песни – это сугубо индивидуально. Масса людей, привыкших к чтению, говорят: «Ну, мелодия, это необязательно, мне проще было читать». Мелодия их отвлекает от сути, под которой они понимают именно текст.

А есть люди, которые, наоборот, привыкли к песне и глазами читать им тяжело, они устают, а в песенке они незаметно для себя проглатывают даже весьма сложные образы, которые неожиданно вызывают некие глубинные ассоциации, хотя на бумаге и не вызывали… Все зависит от человека, поэтому нельзя сказать, как лучше или правильней.

Кстати, есть и еще один способ бытования поэтического текста – не только с мелодией, но и с аранжировкой, она тоже много всего нового вносит в восприятие. Но и тут все неоднозначно. Люди, привыкшие к простым песням под гитару, от инструментованных вариантов могут напрягаться (многовато музыки – заслоняет текст). Люди, привыкшие к рок-музыке, могут напрягаться от не-роковых вещей, и наоборот…

Если вбивать ваше имя в поисковой системе, то обязательно появится «Песня о властной вертикали», которая, видимо, в каком-то смысле раздвинула границы аудитории, которая вас всегда слушала или читала. Песня далеко не новая, но вот почему я о ней вспомнил: с каждым годом социальная, политическая повестка у нас все более нагнетается. Как поэту и автору, как вам кажется, востребована ли сейчас социальная тема, и, главный вопрос тут такой: нет ли опасности того, что в «социальной» поэзии центр тяжести переместится с собственно поэзии на какие-то сугубо внелитературные проблемы?

Такая опасность есть всегда, постоянно. Перед поэзией вообще столько опасностей всяких гуляет! Вместо поэзии на первый план может выплывать политика, самопиар, стремление заработать. Поэт может заниматься созданием информационных поводов о себе или, скажем, перейти от свободного творчества к политической сатире – раз в неделю «в свежем номере нашей газеты». Все это есть и существует параллельно собственно поэзии, отчасти подменяя ее собой. Главное, чтобы поэзия как вид искусства не пропадала, а уж вещи околопоэтические, они будут всегда. Что же касается социальных тем, политики, они никуда и не уходили. Мы – люди, рожденные и воспитанные при советской власти, политика у нас была всегда. В советское время ведь существовала целая традиция литературных приемов – хитроватых намеков, двусмысленностей, поддевочек каких-то – по-иному о некоторых вещах сказать было нельзя. А когда ситуация меняется радикально, и ты можешь прямым текстом обвинять «кровавый режим», как-то это стихами уже не хочется делать, незачем получается.

Что касается «Песни про властную вертикаль», то я написал ее потому, что это было какое-то новое явление на тот момент. Информационное, медийное поле вдруг резко изменилось, поменялись интонация, словарь… Гоняли песню по «Эху Москвы» бесконечно. Но я не думаю, что моя аудитория в целом сильно расширилась. С моей точки зрения, вышло очень удачное и довольно попсовое произведение.

Но оно не прямолинейное при этом.

Никто не скажет, высмеиваю я там власть или солидаризируюсь с ней, да? Нет полной ясности. И марш, который играет в песне (в аранжированном варианте на диске «О птицах и рыбах»), вполне такой патриотически-военный, мелодичный… То есть это такая смесь пародии, насмешки и серьезности. Но все-таки должен сказать, что, когда люди ожидают от меня вещей только наподобие этой, они ошибаются. Я все-таки стараюсь работать по-разному – и со стихом, и с музыкой, в разных стилях и с разными средствами – это для меня принципиально. Поэтому «Властная вертикаль» – это скорее отдельно стоящий «хит», который у меня случился. Я не стремился продолжать эту линию.

Говоря о поэзии советской эпохи, трудно пройти мимо московских концептуалистов, которых, вы, кстати, упоминаете в своих статьях – Пригова, Рубинштейна…

Я больше упоминаю Всеволода Некрасова…

Если концептуалисты работали с дискурсом советской власти, то что сегодня может наполнять поэзию, с чем вам интересно работать? Это то, что вы слышите на улицах, читаете в СМИ, в интернете? Потому что сегодня вроде бы нет единого господствующего стиля. К чему вам интересно прислушиваться, обращаться в своих текстах в первую очередь?

Когда был один преобладающий официозный стиль, на его основе легко было строить пародии, использовать очевидные заимствования, трансформировать форму и речь, превращать все это в шутку, в насмешку, в ужас и т. д. Сегодня у нас полицентричная среда обитания, что отражается и в прессе, и в электронных СМИ, и в интернете. Нет единой «линии партии», по поводу которой или «ура» или помалкивай; нет предписанного свыше соцреализма, который можно было бы активно пародировать или как-то иначе использовать, и при этом все сразу будут понимать, на что ты тут тонко намекаешь, по какому поводу подмигиваешь или придуриваешься. Работать с нынешним официозом можно, но не очень интересно. Да и выражен он не столь ярко, как официоз советских времен. А навязанных извне литературных стилей просто нет.

Зато есть множество «просто стилей» – не социальных и медийных, а литературных и музыкальных, – с которыми интересно экспериментировать. Взять, к примеру, какой-то понятный литературный стиль и влезть в него со своими словесными играми. Пишем, например, романтическую песнь про уходящий в опасное плавание корабль – со всеми очевидными приметами этого стиля, но все важные, ключевые слова заменяем на какие-то совсем другие, самым дурацким образом не подходящие по смыслу. Заменяем и смотрим: останется ли текст лирическим? Кто победит – сам текст, как он есть, или стилистическая оболочка, в которую он обернут? Выясняется, что стиль способен одолеть смысл. А уж положить этот текст на красивую минорную мелодию, то победа лирики над смыслом оказывается практически безоговорочной.

Или взять за основу лирическое стихотворение, такое высокоинтеллектуальное, с обильными отсылками к чему-то древнегреческому, библейскому или, там, древнеперсидскому, но вместо реальных имен богов и царей, названий рек, гор и растений, взять первые попавшиеся слова, красиво звучащие, но абсолютно не из той оперы. Останется ли стихотворение тем же лирическим и высокоинтеллектуальным? Как выясняется, и тут стиль побеждает. Срабатывает знакомый с детства механизм восприятия текста, в котором есть куча непонятных слов, но общий смысл, тем не менее, понятен. В целом понятен даже каждый образ, каждая картина, а все неизвестные слова читателем домысливаются в общем контексте произведения. Но тут важно не перейти ту грань, за которой текст теряет и смысл, и стиль, становится просто хаотичным набором слов…

Другой увлекающий меня момент – игры с музыкальными стилями. Каждому тексту, который должен стать песней, хочется подобрать не только подходящую мелодию, но и определенный музыкальный стиль, не замыкаясь в неком своем едином стилевом ключе («я рок-музыкант», «я бард», «я рэпер»). Тому тексту лучше всего подойдет стилистика мелодичного русского рока, а этому – кантри (хотя бы потому, что речь идет о происшествии в сельской местности – на даче). Вот тут стоит использовать фолк (в боевом ирландском или медитативном восточном духе), а тут – сыграть в пацанскую дворовую песню с характерными смешными языковыми ошибками, дать ей соответствующую мелодию и соответствующим образом исполнять. Можно написать советскую народную песню в духе песен 20-30-х годов прошлого века, или жалостную песню про обманутый народ и его страшную месть буржуям, исполняемую в духе вокзально-вагонных попрошаек 90-х годов. Можно сыграть в авторскую песню, сымитировав романтический образный ряд и добавив соответствующего пафоса (хотя человеку, вусмерть объевшемуся еще советского пафоса, выдавить из себя патетические зажигательные слова ну очень трудно).

А можно написать музыку вне существующих стилей – отыскать мелодию и подобрать аранжировку, которые лучше всего соответствуют данному стихотворению, его естественной речевой интонации и смысловым оттенкам.

Советское время – досетевая, во многом докомпьютерная эпоха. Вы известны в том числе как автор знаменитого «Самоучителя работы на компьютере». Для вас – как специалиста в этой сфере, и как автора – что изменилось в первую очередь в нашей жизни, которая все более опосредуется экраном телефона и компьютера? Влияет ли это как-то на вашу авторскую оптику?

Да, компьютеризация – это моя профессия, я и в институте учился, и книжки про это писал. Но ее цивилизационные перспективы мне не очень ясны. Возникает зависимость от быстрой смены новостей, фоток и коротких сообщений, твитов каких-нибудь. Все это подменяет знания, общение, досуг. Это тревожная перспектива, как мне представляется, именно с точки зрения цивилизационной. Она ведет к упрощению, к разбиению на мелкие кусочки, атомизации восприятия, когда невозможно прочитать длинную статью, толстую книжку или даже просто книжку. Это движение в сторону муравейника. Мне кажется, это опасная тенденция, но пока ничего непонятно – длительные перспективы не ясны. В общем, это какой-то новый вызов человечеству, человеческой культуре, который неясно, преодолеем мы или нет.

В ваших стихах часто появляются персонажи, некие действующие лица. Создается впечатление, что это совершенно «бытовые» герои, то есть обычные люди в обычных обстоятельствах, но эти обычные обстоятельства благодаря языковой игре преобразуются в не совсем обычные, и это дает новые смыслы. Другими словами, в ваших текстах мы сталкиваемся с повседневностью, которая благодаря особой языковой работе сама над собой возвышается. Согласны ли вы с этим?

Да, совершенно согласен. Конечно, есть разные персонажи. Некоторые происходят из какого-нибудь придуманного словечка или словосочетания, которое прочитывается не так, как принято. Начинаешь представлять, что оно в этом повороте может собой означать. Ну вот, например, история, которая когда-то давным-давно выросла у меня из неологизма «хомо-сцапиенс». Сидел и думал, кого он должен цапать, за какое место, кто эти хомы, которых он цапает. Из всего этого и начал выстраиваться сюжет: вот сидит в кустах какой-то сцапиенс и каких-то хомов цапает. Постепенно всё это оживает, обрастает деталями. Реальность ли это? Не совсем, но история имеет смысл и развитие…

А иногда ход мысли прямо противоположный: есть какие-то реальные истории, воспоминания о каких-то событиях, которые в такой словесно-измененной форме становятся более богатыми и многозначными. Вот, был хомячок, он убежал из клетки, его ловили-ловили, не поймали, а тут он вдруг превращается в некоего хомякадзе, которого героически ловят всей семьей, а он героически не ловится.

В этом всегда есть элемент игры и есть элемент реальности. Важно, чтобы реальность не оторвалась от игры, а игра не оторвалась от реальности, чтобы ничто не становилось самоцелью, чтобы была какая-то гармония.

Для ваших песен характерно разнообразие и мелодики, и аранжировок. Видно, что с музыкальной точки зрения здесь довольно разные источники. Могли бы вы назвать какие-то имена или названия, кого вы сейчас слушаете, и кто на вас влияет в музыкальном плане?

Начинал я в детстве с таких «попсовых» авторов, как Бетховен и Бах. У меня мама бегала по работам, – в нескольких школах преподавала, – а я сидел у тетки, у нее были пластинки с симфониями Бетховена, «Бранденбургские концерты» Баха, «Времена года» Вивальди и прочее.

Следующий сильный удар нанесли «Битлы». К концу школы я все их альбомы знал наизусть. Вот это была мощная школа стилевого разнообразия, особенно если говорить о поздних студийных альбомах!

Еще был такой замечательный дуэт – Simon and Garfunkel, когда человек о грустных вещах пишет в мажоре. Это для меня был урок: как, о грустном же надо в миноре! А Саймон пишет в мажоре, да еще и поет тихим спокойным голосом.

Много чего было потом: и вся музыка 70-х, весь этот рок, весь этот Pink Floyd, Genesis, Jetro Tull… Когда в 80-х пошло опопсение международной музыки – когда пошла танцевальная музыка, стало скучно. Но все равно проскакивало что-то особенное – было полно очень интересных, больших авторов – вроде Тома Уэйтса.

Работаете ли вы сейчас над диском или над книгой?

Я закончил работу над диском (шестым по счету), но он грустный получился. Сижу уже пару месяцев, смотрю на него и думаю – печатать его или нет. Около четырех лет тяжело болела мать, умерла, и это оказало свое воздействие. Мне грустно смотреть на этот альбом, потому что мы с ним оба грустные.

Еще немножко посомневаюсь, а потом все-таки напечатаю – каким-то небольшим тиражом.

Как он будет называться?

Ну, например, «Мы живем у ржавой речки».

А что касается стихов и поэтических книг?

Не знаю, в принципе, на новую книжку уже набралось, но я как-то не думаю об издании. Последнее время так происходило, что я не сам это затевал – кто-то обращался, и я делал книжку. Никто не обращается, я и не делаю… Напишется еще стишок – выложу на свой сайт, выложу в ЖЖ, почитаю, что люди пишут, – и буду дальше думать.

Текст: Артем Филатоф
Фото: angelic-poetry.livejournal.com

Читайте также: Станислав Львовский: «У нас нет долгой поэтической традиции говорить от лица тех, кто не может говорить»;

Мертвые и модные;

«Поэзия остается поэзией, все прочее – сетература». Интервью с поэтом Михаилом Сухотиным